Неисправимый

Так и хочется в конце заголовка поставить вопросительный знак. Но в этой истории его ставить явно преждевременно…

 

До сих пор, спустя много лет, этот эпизод из моей служебной практики болью отдаётся в душе. Стало быть, рубец оставлен прочный. Я только начинала работать инспектором в детской комнате милиции в одном из украинских городков, где война надолго оставила рваные раны и в душах людей, и на земле, которая ещё долгие годы продолжала исторгать из своих недр неразорвавшиеся снаряды, мины, гранаты. Их находили мальчишки и использовали в качестве забавы. Опасной забавы.

 

Как-то осенью, ещё по теплу, ученик третьего класса Серёга Овечкин принёс домой «лимонку» - гранату Ф-1. Зашёл в летнюю кухню, соскоблил ножом грязь с ребристого тела гранаты, отогнул усики у чеки, выдернул кольцо. В это время на пороге появился отец. Всё, что он успел сделать – выдернул из рук сына гранату, прижал её к животу и упал на пол. Разлёт осколков у «эфки», как известно, до двухсот метров. Разрывом «лимонки» отца перервало пополам… Отца похоронили, Серёга остался сиротой.

Мать Людмила в своём горьком вдовстве поначалу про сына забыла. Можно сказать, что даже отвернулась от него: по существу, сын и был главным виновником смерти своего отца и её мужа. Серёгина бабка по отцовской линии невзлюбила сноху ещё с замужества, а теперь и вовсе озлобилась на неё. Жила она в соседнем селе и часто забирала внука к себе. Методично вдалбливала ему, что мать у тебя – законченная дрянь, это она погубила отца, это из-за неё ты – «безбатьченко», живи лучше у меня, дома тебе делать нечего. Находила такие слова, которые как нельзя больше чернили женщину.

Прошло время, Людмила мало-помалу оправилась от горя, вспомнила про сына, стала больше уделять ему внимания, но увы! – бабкино «воспитание» уже дало свои плоды: Серёжка мать возненавидел. Любые маломальские материнские требования воспринимал в штыки. Раньше он учился неплохо, теперь назло матери перестал готовить уроки, сбегал из школы. На упрёки отвечал тем, что уезжал к бабке и жил у неё по несколько дней. Бабке, естественно, дерзил постоянно. Та уже поняла, что натворила, но, как говорится, «поезд ушёл». На её причитания Сергей в лучшем случае не реагировал. Бабка взялась было убеждать внука, что жить надо дома, матери помогать, она там одна колотится, да и в школу пора вернуться – неучем вырастешь. Серёга нашёл выход: матери говорил, что поехал к бабке, а бабке – что возвращается домой. Сам же ночевал в подвалах, на чердаках, в чужих банях. Днём просто босячил безо всякой цели, помаленьку приворовывал для пропитания.

Из него уже вполне сформировался молодой волчонок – злой, циничный, безжалостный, с садистскими наклонностями. Злоба светилась не только в его серых глазах – прежде всего она проявлялась в поступках. То кошке глаза выколет, то живого цыплёнка «четвертует» - оторвёт крылышки, лапки, потом свернёт голову. Однажды, когда бабка в своих причитаниях упомянула Христа, он соорудил крест из двух штакетин, поймал кота и распял его. Со злобной ухмылкой приволок ещё живого распятого кота бабке: «Вот тебе твой Христос, молись на него!» Старуха в обморок упала…

Воровал он изобретательно, всякий раз придумывая новый трюк. Разумеется, попадался – милиция не дремала. В содеянном не признавался никогда, даже под давлением фактов: лишь смотрел исподлобья, ухмылялся или покусывал губы. Пришлось отправить его в спецшколу. Сначала грубил и дерзил, потом удалось его убедить, что при таком поведении он в спецшколе может остаться надолго. Немного притих.

Когда он вернулся из спецшколы, ему только исполнилось 15 лет, хотя выглядел он гораздо старше. При встречах не хамил, не грубил, зато в глазах читалась неприкрытая злоба и недоверие. За год работы с ним (а общаться приходилось довольно часто) он ничуть не изменился в лучшую сторону. Однажды сказал: «Эх, дали б мне автомат, я б всю вашу ментовку подчистую выкосил! Или лучше бы – взорвал. А потом вышел бы на майдан, встал бы в центре – и дал бы длинную очередь на все 360 градусов!..» «Зачем?» «А я всех ненавижу!» Во мне он видел только врага, и я каждый день ждала от него очередной гадости.

Сергей был моим поражением, я не могла переубедить его, заставить поверить в людей, в существование на земле добра. О более сложных понятиях разговор можно было и не заводить: между нами стояла стена недоверия, вся сотканная из Серёжиной озлобленности на весь мир и на каждого живущего в этом мире. Дома он изводил мать, которая на глазах превращалась в старуху; к бабке, сделавшей по дурости своё чёрное дело, больше не ездил – нужда отпала. Были у него и приятели, друзей не было. Однажды Серёге понравилась девчонка, которая выбрала не его, а его приятеля. Он, затаив зло на то, что девчонка выбрала не его, во время киносеанса вызвал дружка – якобы по срочному делу, завёл его за угол, выхватил из кармана плоскогубцы и начал ими рвать кожу, волосы на голове – изуродовал парня «под черепаху»… Домой приводил таких же, как сам, шпанят, разгульных девок – «безотказных, как трёхлинейка». Однажды мать, работавшая в разные смены, случайно застав дома бесстыдную оргию, разогнала компанию, а сына принялась было стыдить, но сын достал монтировку и так крепко «проучил» родную мать, что она попала в больницу. Сосед, кинувшийся на выручку матери, отведал той же монтировки и упал без чувств. Из самодельного пистолета Сергей застрелил соседскую собаку, дома побил все окна, переломал мебель. Когда подъехал вызванный наряд милиции, выстрелил по нему из того же самопала и кинулся с монтировкой. Само собой, повязали…

Был осужден – такие выходки не прощаются. Из колонии писал матери душераздирающие письма, каялся во всём, просил прощения. Однако после «срока» пробыл на свободе всего полгода. Новый срок получил за то, что опять зверски избил мать, которая помешала ему насиловать девчонку, которую он силком затащил домой.

 

Когда-то маленький Серёжа Овечкин, принёсший в дом гранату, вырос и превратился в лютого зверя. Не щадил и не любил никого на свете – даже мать свою, которая даровала ему жизнь. На суде Людмила, разом постаревшая и подурневшая, плакала, говорила Сергею, что будет ждать его, называла ласковыми словами и просила и в «зоне» оставаться человеком. «Прошмандовка, - ответил сын матери, - да я давно уже не человек!»

Наверное, эта фраза была, наконец, искренней…